Одновременно в этот последний этап восточнославянского Язычества происходит то, что можно было бы назвать расслоением религии на жреческую и народную. У смердов как бы одна, своя религия, а у господствующих властей и жрецов – другая.
Жрецы становятся посредниками между «простыми людьми» и «великими богами», ходатаями перед последними, обладающими якобы могущественными магическими приёмами воздействия на богов посредством искупительных жертвоприношений. Эти искусственные ритуалы были, в основном, плодом творчества жрецов, так же как великие боги были, в основном, предметом культа жрецов и князей – правителей.
Но рядом с этой государственной религией сохранялись архаичные и чисто народные религиозные представления. Официальные боги ничего не давали неимущему люду, они никак не удовлетворяли повседневных нужд человека, придавленного феодально-княжеским гнётом. Народные массы чтили своих древних, излюбленных, родных, близких, природных и домашних Чуров и Берегинь. В каждой общине, в каждом роду, в каждой семье были местные Духи-Покровители, к которым обращались за помощью. В них видели своих заступников, защитников от произвола сильных. А о «высших богах», которым поклонялась вельможная знать, народ имел весьма слабое представление, и вообще до них людям было мало дела. Вот этих-то «высших богов», чьи имена сохранились только в книгах, и заменили иудохристианские «святые», в то время как образы «низшей мифологии» (домовые, лешие, русалки и т.д.) и семейно-родовой культ Предков дожили в самой толще народной вплоть до наших дней.
Конечно, Языческие кумиры были порушены продажными князьями и попами, но подспудными причинами, способствовавшими их скоропалительному и бесславному низвержению, было состояние самого Язычества, ослабленного внутренними противоречиями, а также весьма двусмысленная роль сложившейся жреческой бюрократии.